[[pictureof]]

Вам нужны консультации по Русскому языку по Skype?
Если да, подайте заявку. Стоимость договорная.
Чтобы закрыть это окно, нажмите "Нет".

Укажите реальные данные, иначе мы не сможем с вами связаться!
Отправляя форму, Вы принимаете Условия использования и даёте Согласие на обработку персональных данных

А4,А5. Синтаксические нормы.

Отредактируйте отрывки из сочинений. Задание выполните в рабочей тетради.
1 вариант. Посмотрев вокруг, окрестный ландшафт мне понравился. Особенно я обрадовался, увидев вдали водоем в виде озера. Сбежав вниз, скинув верхнюю одежду, погрузившись в прохладные воды. Заглянув в камышовые заросли тростника, там была обнаружена лодка. Отвязав её и взяв вместо весла шест, я решил поплавать по мелководью. Положив в лодку свой рюкзак с продуктами, я оттолкнулся и поплыл, упираясь шестом в дно. 2 вариант. …Вот и куст распустившегося шиповника. Солдат свернул к нему, вспомня слова старухи. Раздвинув ветки, он увидел вход в подземелье. Обрадованный служивый шагнул туда. Пройдя немного, показалась дверь, окованная медью. Толкнув её, солдат, ослепленный ярким светом, замер. На сундуке, покрытом медью, сидела собака со сверкающими глазами. Увидев собаку, солдат вспомнил заклинание, которое сказала ему старуха. Он произнес его, и собака пустила солдата к спрятанным сокровищам. Набив карманы медными деньгами, у солдата появилось желание найти и золото.

Прочитайте текст. Определить проблематику текста и авторское отношение к проблеме. (Ответ аргументировать). Определить средства связи между предложениями в тексте. (Лексические и грамматические). Определить средства художественной изобразительности и их роль в тексте.

Профессор Кукоцкий виделся с другом не очень часто, но и не реже раза в месяц. Обычно Гольдберг приезжал к нему часов в десять вечера, Павел Алексеевич доставал бутылку водки, и они до поздней ночи вели чисто мужской разговор. Не о войне, лошадях и питейных подвигах — о генетике популяций, о генофонде, о дрейфе генов и о тех проблемах, которые Илья Иосифович через некоторое время назовет прежде неизвестным словом «социогенетика» При всех разногласиях, постоянно вылезающих, как шилья, из бездонного мешка их многолетних разговоров, в одном Павел Алексеевич и Илья Иосифович безусловно совпадали — в ясном ощущении иерархичности знания, где в самом низу, но и в самой основе, лежала конкретика: вес, форма, цвет, количество хромосом. Последняя идея Гольдберга, утратившего после трех лагерных сроков врожденное интеллигентское чувство вины перед народом, обществом, родной советской властью, заключалась в том, что та социогенетическая единица, которая прежде, до революции, называлась «русским народом», за пятьдесят по¬чти лет советской власти перестала существовать как реальность, а нынешнее население Советского Союза и в самом деле является новой социогенетической единицей, глубоко отличающейся от исходной по множеству параметров - физических, психофизических и нравственных. — Хорошо, Илья, я готов согласиться, что физический облик действительно сильно изменился: голод, войны, огромные перемещения народов, смешанные браки. Но как ты можешь измерить нравственные качества? Нет, глупость какая-то! – возражал Кукоцкий. — Вот послушай, - защищал свою теорию Илья Иосифович, - Из России в восемнадцатом году ушла белая армия, около трехсот тысяч молодых здоровых мужчин репродуктивного возраста. Дворянская, отборная часть общества: наиболее образованные, наиболее честные, не желающие идти на компромисс с большевистской властью! — Куда загнул! Илюша, этого тебе на четвертый срок хватит! - хмыкнул Павел Алексеевич. — Не перебивай! - отмахнулся Илья Иосифович. - Двадцать второй год - высылка профессуры. Не так много, человек шестьсот, кажется. Но опять - отборные! Лучшие из лучших! И с семьями! Интеллектуальный потенциал. Дальше: раскулачивание уносит миллионы крестьян - тоже лучших, самых работящих. И их детей. И их неродившихся детей тоже. Люди уходят и уносят с собой гены. Изымают из генофонда. Репрессии партийные выбивают кого? Имеющих смелость высказать собственное мнение, возражать, отстаивать свою точку зрения! То есть — честных! Наиболее честных! Священники — истреблялись планомерно на протяжении всего периода... Носители нравственных ценностей, учителя и просветители... — Илья! Но одновременно с этим — наиболее консервативные люди, не так ли? — Не стану отрицать, - Илья Иосифович поднял вверх указательный палец. - Но обращаю твое внимание, что в современных российских условиях консервативный, то есть традиционный способ мышления не представляет такой опасности, как революционный, - с высокомерной улыбкой за¬метил Гольдберг. - Пойдем дальше: Вторая мировая. Броня, то есть освобождение от армейской службы, предоставляется людям старшего возраста и больным. Именно они получают дополнительный шанс на выживание. Тюрьмы и лагеря принимают большую часть мужской популяции, лишают их шанса оставить потомство. Деформацию ощущаешь? И к этому добавим знаменитый русский алкоголизм. Но это еще не все, — завопил Илья Иосифович. — Есть еще один чрезвычайно важный момент. Поскольку эволюция вида направлена на выживание, мы вправе поставить вопрос так: какие качества давали индивиду большие шансы на выживание? Ум? Талант? Честь? Чувство собственного достоинства? Моральная твердость? Нет! Все эти качества выживанию препятствовали. Носители этих качеств либо покинули страну, либо планомерно уничтожались. А какие качества выживанию способствовали? Осторожность. Скрытность. Способность к лицемерию. Моральная гибкость. Отсутствие чувства собственного достоинства. Вообще, любое яркое качество делало человека заметным и сразу ставило его под удар. Серый, средний, троечник, так сказать, оказывался в преимущественном положении. Ну, что скажешь? — Принимая во внимание общую атмосферу — от пяти до семи, — прокомментировал Павел Алексеевич. Илья Иосифович захохотал: — Так я же и говорю: народ стал поплоше - и труба пониже, и дым пожиже... Раньше от десяти до пятнадцати оценили бы... Павлу Алексеевичу всегда нравилась острота и бесстрашие мысли его друга, хотя очень часто он внутренне не соглашался с результатами этой напряженной умственной работы. И теперь жестокая картина вырождения народа, которую нарисовал Илья Иосифович, требовала проверки. Текст2. Солнечный день У меня вырвалось невольное восклицание, когда я сел верхом и оглянул знакомые окрестности... Я не узнал их. Вместо вчерашнего серенького, туманного колорита какое-то торжественное сверкание облекало их. Сверкали солнечные лучи, сверкал снег, отражая эти лучи, сверкало чистое, безоблачное небо. Казалось, самый воздух, холодный, но чудно прозрачный, проникнут был этим сверканием... Правда, этот сплошной блеск чрезвычайно скоро утомлял глаза. Им становилось больно даже от одного пристального взгляда на ослепительно белую пустыню, с убийственной ровностью раскинутую на огромное, подавляющее пространство. Но зато там и сям, на голубоватом горизонте, замыкавшем эту пустыню, показались предметы, на которых можно было отдохнуть утомлённому зрению. Дали как бы раздвинулись. Завиднелись скрытые до сих пор колокольни окрестных сёл со своими ярко позолоченными крестами; показались далёкие купеческие хутора со своими высокими ригами и скирдами хлеба; засинелись дальние кусты, отстоящие от хутора не ближе десяти вёрст; чёрною, едва заметною нитью протянулся по южному горизонту казённый лес, до которого, считалось, ещё дальше, чем до кустов; словно из земли выросла Берёзовка со своими гумнами, с ветлами, опушёнными снегом, с чёрными трубами, резко выдававшимися на белых крышах... Вся снеговая равнина, все эти колокольни с огоньками, сверкающими на крестах, все эти хутора, кусты, лес, Берёзовка — всё словно было погружено в глубокий, невозмутимый сон. Ни одного звука не тревожило торжественной тишины... Блеск и тишь — вот картина. Не хотелось громко выговорить слова, вскрикнуть, зашуметь — одним словом, каким бы то ни было образом нарушить эту тишину, пробудить её. Чувствовалось, что всякий звук — если он не принадлежит какому-нибудь небожителю — был бы оскорблением чему-то дорогому, близкому, какой-то святыне... Природа казалась храмом, тишина — благоговейной тишиной этого храма, тишиной, в которой уместны лишь кроткий шёпот молитвы да стройное, умилительно-прекрасное пение, тишиной строгой и вместе величавой... (По А. Эртелю.)