[[pictureof]]

Вам нужны консультации по Литературе по Skype?
Если да, подайте заявку. Стоимость договорная.
Чтобы закрыть это окно, нажмите "Нет".

Укажите реальные данные, иначе мы не сможем с вами связаться!
Отправляя форму, Вы принимаете Условия использования и даёте Согласие на обработку персональных данных
Анализ творчества и идейно-художественное своеобразие произведений щ
Лекция о творчестве А. Ахматовой
щз
Задания части В
з
Задания с кратким ответом

Творчество А. Ахматовой

Книги для чтения дл


Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, -
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
1961


Вместо предисловия

В страшные годы ежовщины я провела 17 месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то "опознал" меня. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно,
никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
- А это вы можете описать?
И я сказала:
- Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.

1 апреля 1957, Ленинград.


Посвящение

Перед этим горем гнутся горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними "каторжные норы"
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат -
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней,
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже, и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор... И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет... Шатается... Одна...
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный свой привет.

Март 1940

Вступление

Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском качался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.


1

Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки,
Смертный пот на челе... Не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.

(Ноябрь) 1935, Москва


2

Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.

Входит в шапке набекрень,
Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,
Эта женщина одна.

Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

1938

3

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.
Я бы так не могла, а то, что случилось,
Пусть черные сукна покроют,
И пусть унесут фонари...
Ночь.

1939

4

Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей -
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своею слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука - а сколько там
Неповинных жизней кончается...

1938

5

Семнадцать месяцев кричу,
Зову тебя домой,
Кидалась в ноги палачу,
Ты сын и ужас мой.
Все перепуталось навек,
И мне не разобрать
Теперь, кто зверь, кто человек,
И долго ль казни ждать.
И только пыльные цветы,
И звон кадильный, и следы
Куда-то в никуда.
И прямо мне в глаза глядит
И скорой гибелью грозит
Огромная звезда.

1939

6

Легкие летят недели,
Что случилось, не пойму.
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели,
Как они опять глядят
Ястребиным жарким оком,
О твоем кресте высоком
И о смерти говорят.

Весна 1939

7

Приговор

И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

А не то... Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.

(22 июня) 1939, Фонтанный Дом


8

К смерти

Ты все равно придешь - зачем же не теперь?
Я жду тебя - мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
Прими для этого какой угодно вид,
Ворвись отравленным снарядом
Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
Иль отрави тифозным чадом.
Иль сказочкой, придуманной тобой
И всем до тошноты знакомой, -
Чтоб я увидела верх шапки голубой
И бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь. Клубится Енисей,
Звезда Полярная сияет.
И синий блеск возлюбленных очей
Последний ужас застилает.

19 августа 1939, Фонтанный Дом


9

Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином
И манит в черную долину.

И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.

И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):

Ни сына страшные глаза -
Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,

Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук -
Слова последних утешений.

4 мая 1940, Фонтанный Дом


10

Распятие

Не рыдай Мене, Мати,
во гробе зрящия.
___

Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: "Почто Меня оставил!"
А матери: "О, не рыдай Мене..."

1938
___

Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

1940, Фонтанный Дом


Эпилог

I

Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною,
И в лютый холод, и в июльский зной
Под красною ослепшею стеною.

II

Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: "Сюда прихожу, как домой".

Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,

И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же они поминают меня
В канун моего поминального дня.

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем - не ставить его

Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Биография писателя о
Анна Ахматова (1889—1966)

В автобиографической заметке «Коротко о себе» Анна Андреевна Ахматова (настоящая фамилия Горенко) писа­ла: «Я родилась 11 (23) июня 1889 г. под Одессой (Боль­шой Фонтан). Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север — в Царское Село. Там я прожила до шестнадцати лет. Мои первые воспоминания царскосельские...»

Ее поэзия, родившаяся «в садах Лицея», всегда отлича­лась гармонической соразмерностью, строгостью вкуса и достоинством поэтической речи.

В детстве и отрочестве этот город был ее родным домом, и она знала «в лицо» многочисленных мифологических (античных, библейских) героев, мраморно застывших в сумраке огромных влажных парков. Тени великих поэтов прошлого — Державина, Жуковского, Пушкина, Тютчева скользили «меж дерев»:

Здесь столько лир повешено на ветки...

(«Все души милых на высоких звездах»)

В Царском Селе жил в те годы поэт, которого впослед­ствии Ахматова называла своим Учителем: Иннокентий Анненский. Он тогда был директором мужской гимназии, препо­давал греческий и латынь. В одном из классов этой гимназии учился будущий муж Ахматовой — поэт Николай Гумилев. Но в те годы главной и всепоглощающей ее любовью был Пушкин:

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

Второй любовью стало море — Черное море, солнечные берега Крыма.

На юг семья Горенко переехала в 1905 г. — после того как Андрей Антонович Горенко ушел от жены и четверых детей. Для матери, Инны Эразмовны, южные края были прежними. Юная Аня любила заплывать далеко, она не боялась «свободной стихии», ощущая своеобразное поэтическое родство с нею. Не случайно свою первую поэму посвятила она морю и, конечно, любви: «У самого моря» (1914).

В 1907 г. Анна окончила гимназию в Киеве (позднее Ах­матова училась на Высших историко-литературных курсах Н. П. Раева в С.-Петербурге), и в Киеве же в 1910 г. состо­ялась ее свадьба с Николаем Гумилевым; после свадьбы молодые супруги уехали за границу. 1910—1912 гг. — вре­мя путешествий по странам Западной Европы: Анна Ахма­това тогда побывала в Германии, Франции, Италии. И вновь возвратилась в Царское Село. Первый брак продолжался недолго — восемь лет (1910 — 1918 гг.), второй брак поэтес­сы с известным ученым-востоковедом Вольдемаром Казимировичем Шилейко оказался еще более кратковременным: 1918-1921 гг.

Ахматова прошла долгий и сложный творческий путь, отмеченный многими художественными достижениями, определившими высокое место ее поэзии в поэтической куль­туре XX века. В то же время творчество Ахматовой олице­творяло в глазах ее читателей очевидную и прочную связь с русской классикой.

«Классический» стих Ахматовой, пройдя почти незатро­нутым через модернистскую разноголосицу начала века, еще до революции стал тревожно отмечать глухие подземные толчки. Принесшая ей мировую славу любовная лирика, в которой поэтесса не знала себе равных и по праву за­служила титул «Сафо XX века», проникалась вибрациями далеких от ее жизни событий. А. Блок первым отметил реа­листичность и общезначимость этой лирики, умеющей раз­двигать свои пределы.

Стихи Ахматова начала писать с 11 лет. Первое стихотво­рение, увидевшее свет («На руке его много блестящих колец...»), было напечатано в Париже в 1907 г. в жур­нале «Sirius» (№ 2), издававшемся на русском языке. Оно было подписано: Анна Г. Впоследствии Ахматова его не переиздавала.

В 1912 г. вышла первая книга — «Вечер». К тому време­ни она уже подписывалась псевдонимом Ахматова — по фамилии бабушки-татарки.

Успех оказался просто головокружительным. Появился художник, большой и своеобразный талант которого сразу же был отмечен, и молодая жена Н. Гумилева мгновенно превратилась в восходящую звезду петербургских салонов. Пленительная женщина с тонким вкусом, с глубоким и выразительным голосом и взглядом... Подобное сочетание поэтического дара с красотою облика привлекло к ней мно­жество восторженных почитателей. Ей посвящали стихи, частично они собраны в антологии «Образ Ахматовой» (ред. и вступ. статья Э. Голлербаха, Л. Изд. Лен. общества библио­филов, 1925). Выдающиеся художники писали ее портреты: А. Модильяни, Н. Альтман, К. Петров-Водкин, М. Сарьян, Ю. Анненков, композиторы — С. Прокофьев, А. Лурье, А. Вертинский — создавали музыку к полюбившимся стихам. Поистине, говоря словами М. Цветаевой, то было явление Поэта в облике женщины. Для лирического героя А. Ахматовой, точнее лирической героини, характерно сочетание нежности, беззащитности, твердости характера, шепота любви и громкого голоса страсти, интонаций отчая­ния и веры, молитв и проклятий. Незаурядная воля, неколе­бимая, вплоть до возможной гибели, до сгорания на костре, убежденность в правах личности сразу ставят Ахматову в ряды трагических подвижников своей веры, ревнителей прав сердца, его свободы, его горькой и счастливой суверенности и этом мире многоликого духовного рабства.

В своих «камерных», преимущественно любовных, лирических миниатюрах Ахматова по-своему отразила тревожную атмосферу предреволюционного десятилетия; впоследствии диапазон тем и мотивов ее поэзии стал более широк и сложен. Классическая строгость ее стихов, их ясность, лапидарность, редкое чувство гармонии, заставляющее вспом­нить искусство античности, ставят Ахматову в число выдаю­щихся мастеров поэзии XX века. Стиль Ахматовой сплавил в себе традиции классики и новейший опыт русской по­эзии. В 1925 — 1935 гг. в творчестве Ахматовой возникает пробел — она не пишет стихов и не печатается, слишком много тяжелых испытаний обрушивается на нее в это деся­тилетие. Но именно в эти «молчаливые» годы формируется историзм мышления художника, который находит свое воп­лощение в поздних ахматовских произведениях. Во второй половине тридцатых годов, когда, по собственному призна­нию Ахматовой, «Меня, как реку, Суровая эпоха повернула», ее поэтический дар, закаленный в страдании и немоте, зазвучал вновь — неожиданно ярко и мудро.

В годы Великой Отечественной войны Ахматова, участница ленинградской блокады, создает цикл стихов, полных люб­ви к Родине и людям России. Ее поэзия обретает высокое гражданско-политическое звучание. Трагедии сталинской эпохи, войны больно и гневно заставили звучать «класси­ческие» ахматовские струны — струны «обезумевшего серд­ца» (А. Ахматова. «Реквием»).

В последние годы жизни А. Ахматова завершила «Поэму без героя», раскрыв в ней опыт своего литературного поко­ления, его звездную фантасмагорию, заново пережила и пере­осмыслила творческий Полет ангелов и демонов «серебряного века», суд памяти и совести. «Я посвящаю эту поэму, — пи­сала Ахматова, — памяти ее первых слушателей — моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады. Их голоса я слышу и вспоминаю, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи».

В эти же годы Ахматова работала над переводами (древ­няя корейская поэзия, сербский эпос), создала цикл литера­туроведческих этюдов о Пушкине.